Авиаторы и их друзья

79 058 подписчиков

Свежие комментарии

  • Господин Никто
    Большое спасибо, Семён, за интересные авиаматериалыЭтот день в авиац...
  • Александр Михайлов
    А где НАШИ?Первый вертолет A...
  • Александр Михайлов
    Лётчики Народной ...

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Обычно они своего добиваются, и летчики это заслуженное звание получают. Гурген Карапетян поднял несколько перспективных машин: Ми-26, Ми-28 и выполнил с ними огромный объем испытаний, в том числе - на крайних режимах. Вертолет Ми-24 первым поднимал Герман Алферов. Но и этот принципиально новый в свое время вертолет, его доводка и внедрение в производство на серийном заводе многим обязаны именно Карапетяну. Мы отмечали: он - первый класс летчика-испытателя, а я - лишь второй. Но заслуженным летчиком-испытателем СССР он стал на четыре года позднее меня. Не могу понять, где он черпает силы смотреть на это спокойно, философски. Анатолия Грищенко не было уже в живых, когда в январе 1991 г. вышел "Указ Президента СССР": «За мужество и героизм, проявленные при испытаниях новой авиационной техники присвоить звание Героя Советского Союза с вручением медали "Золотая Звезда" и ордена Ленина Карапетяну Гургену Рубеновичу - летчику-испытателю». Грищенко продолжал: "Мы с ним много летали в самых разных условиях.

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Ми-14

Однажды как-то у фирмы Миля не было летчиков и нужно было испытывать антиобледенительную систему на Ми-14. Тогда мы летали в Североморск, это было в 1975 г., и работали над Баренцовым морем.

Он, кстати, выполнил на Ми-14 посадку без двигателя с авторотацией на сушу и на море. Нас связывала также большая работа по испытаниям Ми-26. Гурген был ведущим летчиком, а мы облетывали опытные машины. Это был уже 1979 г. Уровень у него, должен сказать, очень высокий! Последние наши совместные полеты были в Чернобыле, сразу после аварии на АЭС. Предстояла весьма тонкая работа, которую мог выполнить лишь вертолет большой грузоподъемности Ми-26. Летный состав в частях еще не освоил в полной мере всех его возможностей, и нас призвали на помощь».
Здесь уместно прервать Грищенко и заметить, что те самые мастерство и ответственность, профессионализм, проявляющийся и в мелочах, и в крупном, профессионализм, опирающийся на глубокое инженерное знание, понимание сути явлений, та самая необыкновенная реакция, подлинный, хотя и не отмеченный до поры высоким указом, героизм - это особенности, присущие самому Грищенко. Вот одно из его испытаний 1986 г. в ЛИИ. На двух вертолетах отрабатывали методику транспортировки тяжелого негабаритного груза, подвешенного вне вертолетов на тросах. Из-за дефектов конструкции (штанги такелажного устройства) оборвалась связь груза весом в 37 т с одним из вертолетов, которым управлял его товарищ А.П.Макаров. Командиром другого, ведомого вертолета был А.Д.Грищенко. Можно себе представить, что было бы, если бы летчик его экипажа В.П.Сомов мгновенно не среагировал и не сбросил груз, чрезмерный для одного вертолета. К сожалению, после этого происшествия уникальная работа, которой Анатолий Демьянович руководил, была прекращена. Несмотря на то, что помимо основной пары командиров экипажей была подготовлена и пара дублирующих (В.П.Сомов - В.М.Семенов). Об этой работе, о Грищенко вспомнили, когда произошла трагедия в Чернобыле. Кроме того, у него был опыт перевозки на внешней нестандартно длинной подвеске особо тяжелых грузов уже с помощью одного вертолета Ми-26, который пригодился в сложной обстановке Чернобыля. Аналогичный опыт работы с внешней подвеской грузов на Ми-26 был еще лишь у Карапетяна и его товарищей.
В Чернобыле особенно большую работу среди вертолетчиков-испытателей провел именно Грищенко. Пока там вместе с ним был Карапетян, которого через три недели отозвали в КБ, они выполнили две операции. Поначалу они отработали методику установки над разрушенным реактором металлической куполообразной крышки диаметром около 19 м и весом в 15 т, предназначенной для изоляции радиоактивных выбросов из реактора, их увлажнения и отсоса по специально проложенным гибким шлангам с тем, чтобы иметь возможность как-то управлять процессом. Сложность была в том, что мешали высокая труба, находившаяся рядом с разрушенным реактором, и ветер. Поэтому они вдвоем, Карапетян и Грищенко, основательно изучив постоянно менявшуюся обстановку в зоне реактора, подобрали прежде всего рациональную длину подвески.

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Ми-26

Грищенко рассказывал: "Необходимо было отработать методику. В первом полете Гурген вместе с военными летчиками перевез эту крышку с киевского завода на аэродром в Гостомель. Конструкция для столь большой площади крышки была относительно легкой, и, к счастью, она вела себя в полете довольно устойчиво. Облетали мы ее до скорости не больше 80 км/ч. И пришли с Гургеном к выводу: необходимы тренировки для подбора разных подвесок, отработки точности монтажа с использованием крышки, ее весового макета и макета реактора. В Гостомеле и Чернобыле мы выполнили на Ми-26 около 30 полетов: Гурген - на левом - командирском сиденье, а я - на правом. Фактически командовали оба, в зависимости от положения относительно трубы и направления ветра. Учтено было все: и опасность излучения, и близость трубы. Все уже было нами методически отработано, когда военные летчики в наше отсутствие получили указание поставить крышку без помощи испытателей. Военные провели в Чернобыле огромную и опасную работу. Их экипажи регулярно обновлялись. Но "новички" не могли знать некоторых известных лишь нам ограничений, и крышка была разбита. Вторую крышку уже делать не стали". После этого возникли другие задачи. Сложность одной из них так или иначе была связана с необходимостью максимально возможного приближения к той самой трубе. Теперь это стало желательным, чтобы смыть с нее, на этот раз с помощью пожарного вертолета Ми-6, куски радиоактивного графита, заброшенного при взрыве реактора на расположение на семи разных уровнях площадки этой высокой трубы.
Грищенко прибыл в Чернобыль вместе со вторым пилотом Макаровым. У них был вертолет с баком воды на 5 тонн и со штангой брандспойта впереди, управляемой из кабины. На этот раз испытатели понадобились потому, что никто другой, объективно говоря, не мог так приблизиться к трубе на необходимые 10-12 м, как они, имевшие опыт особо близкого схождения даже с подвижным "препятствием" - соседним вертолетом в связке. Особая потенциальная опасность этой работы состояла еще вот в чем. Когда они летали над трубой и над реактором, они были защищены от излучения свинцовыми плитами в днище. При подходе же к радиоактивным площадкам этой трубы защиты, особенно у штурмана впереди, не было почти никакой. На использовании пожарного вертолета настаивали ученые. Однако территория вокруг трубы была уже очищена, дезактивирована, а смыв радиоактивных кусков графита и пыли с трубы вниз вынудил бы делать эту большую работу вновь. Против выступили военные, и их поддержал председатель Государственной комиссии.

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Ми-26 над Чернобыльской АЭС

Когда отказались и от этой методически отработанной процедуры, экипаж Анатолия Грищенко привлекли к новой работе. Он рассказывал: "Необходимо было запустить заглушённые блоки станции. Чтобы подавать внутрь помещений очищенный воздух, нужно было смонтировать на зараженной территории станции соответствующие установки с фильтрами. Это куб со стороной примерно 6 метров и весом до 20 т. Опять же нельзя было снижаться слишком низко, чтобы не поднять радиоактивную пыль. Но у военных опыт работы с длинными подвесками был ограничен, и руководитель их вертолетной группы попросил нас остаться и помочь выполнить эту работу. Половину грузов на Ми-26 перевезли мы - экипаж из ЛИИ, - а половину - военные, они возили тремя экипажами, в подготовке которых мы приняли участие. Приходилось уже и на станцию ездить - надо было на месте ознакомиться с особенностями монтажа. Я думаю, что вот там что-то и подцепил. Кроме того, еще с Гургеном до 11 мая мы летали "прямо в реактор" - смотреть, как там ставить крышку.
Вот что писали в газете "Правда" 1 апреля 1990 г. журналисты Б.Балкарей и В.Иткин: «Тогда в Чернобыле Анатолий Грищенко летал правым (вторым) пилотом, левым (командиром) был Гурген Карапетян. Ни один эскулап в мире, убеждены, не может сказать, почему радиация выбрала своей жертвой Грищенко. Здесь, видимо, имели значение и сантиметры. Когда Грищенко "задело" больше всего? Может быть, тогда, когда надеялись закрыть реактор многотонной металлической заглушкой. Три недели репетировали летчики установку сферы... А может быть, Анатолия "задело" тогда, когда был в Чернобыле во второй раз - осенью. Когда? Сейчас это уже не важно. Сейчас врачи предельно откровенны - лейкоз крови. Спасти Анатолия Демьяновича может только пересадка костного мозга. А такие операции в нашей стране пока еще редкость. Они освоены в США. Гурген Карапетян и зам. главного конструктора ОКБ Миля Марк Вайнберг знали и помнили об этом, когда оказались на авиасалоне в Ле Бурже, под Парижем. Здесь они произвели сенсацию, демонстрируя боевой советский вертолет Ми-28. Наша техника была высоко оценена специалистами, а советские конструкторы и летчики оказались в центре внимания авиационной общественности и прессы. В одном небе с Ми-28 летал и знаменитый "Апач" - американская боевая машина. Вертолет пилотировал летчик-испытатель Кэп Парлиер. Гургену и Кэпу стоило только пожать руки для того, чтобы понять, что они стали друзьями».

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Hughes AH-64 Apach

Их совместными усилиями, усилиями их друзей и помощников в США и СССР были предприняты беспрецедентные меры, направленные на то, чтобы сохранить замечательного человека, летчика и друга. Необходимы были и немалые деньги, и ломка многих барьеров. О лечении Анатолия Демьяновича в США летчики-испытатели говорили как об одной из неотложных своих забот секретарю ЦК партии О.Д.Бакланову во время его посещения ЛИИ. За короткий срок при участии множества людей, которых подняли Гурген, Кэп и их товарищи, были собраны необходимые для лечения 200 тысяч долларов, оформлены медицинские и въездные документы на Анатолия Грищенко, документы на жену Галину Николаевну и сопровождавших их лиц. Помогали работники ЦК и министерств, фирма "Макдоннэл-Дуглас Хеликоптер" и ОКБ Миля, Фонд народной дипломатии и авиакомпании "Пан-Америкен", TWA, "Аэрофлот", фирмы Гонконга, ФРГ, Англии, США.
27 апреля 1990 г., через четыре года (к горькому сожалению, лишь через четыре года, не раньше) после чернобыльской трагедии в центре онкологических исследований имени Фреда Хатчинсона в городе Сиэтле (штат Вашингтон) была проведена операция трансплантации Анатолию Грищенко костного мозга донора. Процедура по пересадке костного мозга сама по себе и относительно безболезненная, и простая. Самое сложное и трудное предстояло пройти больному в подготовительной стадии - перед ней, а, главное, - после нее, в процессе приживания донорского костного мозга. Лечение было исключительно интенсивным. Анатолий Демьянович был помещен в стерильную палату. День и ночь несколько машин по специальным трубкам перекачивали в его организм и все питание, и медикаменты. Почти сразу по приезде в центр при диагностировании на компьютерном томографе у него обнаружили два очага воспаления в левом легком и один - в правом (рентгеновские снимки, в том числе срочно запрошенные из Союза, - ничего этого не показали). Лекарства давали и против грибкового заболевания легких, и против туберкулеза. Приходилось принимать десятки разных таблеток, причем принимать, преодолевая мучительную боль и тошноту.
В палате Анатолий Демьянович находился внутри объема, изолированного прозрачной пленкой. При необходимости к нему можно было войти, - в частности, и Галине Николаевне, - лишь в стерильных костюмах. Она рассказывала: «До болезни Толи я боялась одного вида крови, а тут пришлось увидеть такое. Однажды ночью у него было особенно сильное кровотечение. Изо рта летели какие-то куски. Он, обессиленный - только приляжет на подушку, а из уголка рта - струйка крови. Ему ее вливают (донорами были и я, и многие другие), а она идет обратно. Его мучали сильнейшие боли в горле. Это было распухшее, страшное месиво без слизистой оболочки. Врачи поражались тому, что он мог заставлять себя не только полоскать горло, но и принимать таблетки. О том, какое это было самоистязание, можно судить вот по чему. Когда ему можно было уже есть, он захотел киселя. Сделали ему этот кисель из мелко-мелко натертого яблока. Но он его не смог съесть, потому что частицы яблока были для него, по его словам, словно наждак. Можно представить, чего ему стоило пить таблетки. То, через что он прошел, - это муки ада. На него было страшно смотреть. Совершенно непохожий уже на себя внешне (распухший, отекший, с выпавшими волосами), он никогда не прекращал борьбы, никогда не жаловался и не приходил в отчаянье. В своем дневнике, который начал вести там, в Америке, он записал: "Хорошо, что я еще владею собой, испытывая такое гигантское напряжение". Перед его глазами на стене палаты были прикреплены: фотография улыбающегося Кэпа Парлиера и плакат-девиз: "Just do it" ("Ты должен сделать это!").
Я же в бессоницу думала: если ему суждено умереть - пусть бы умер сразу. Видеть его страдания было пыткой и для меня. Я бы, наверное, нашла способ, чтоб там повеситься от таких мук, которые он переносил бессловесно. Американцы были потрясены. Приходилось слышать: "Strong man! Test pilot!" ("Вот это сила! Летчик-испытатель!")». Никто, никогда не проходил мимо его палаты, не поприветствовав его, не помахав ему рукой, хотя он лежал и не видел никого. Галина Николаевна получила там целый мешок писем, в которых главной была мысль: "Мы за тебя молимся, Анатолий!" Для американцев он стал неким символом, они видели в нем также своего героя, который закрывал собою и их. Приходили к нему облегчить его боль и отвлечь различные музыканты, фольклорные группы, пели ему песни медсестра Джейн и медбрат Карл, незнакомая негритянка играла на флейте русские мелодии. Благодаря медикаментозному лечению очаги в левом легком исчезли, а вот в правом - очаг не проходил, сначала он даже несколько увеличился, а потом вплоть до ставшей уже необходимой операции - стабилизировался. Операция на легком прошла, к нескрываемой радости хирургов, опасавшихся некоторых осложнений, исключительно удачно. Два первых дня после операции, как и ожидалось, были тяжелыми, с высокой температурой, но уже в конце второго дня стали нормализоваться давление, пульс, улучшился цвет лица, стала пропадать припухлость - словом, явственно открывалась надежда на выздоровление. Тем более что к этому времени с кровью проблем уже практически не было, поскольку донорский мозг работал нормально.
На третий день после операции на легком, уверенно ориентировавшаяся в показаниях различных медицинских приборов Галина Николаевна, почувствовав, наконец, явные признаки улучшения и валясь с ног от усталости, позволила себе переночевать в гостинице. Утром она летела в палату, уверенная в том, что худшее уже позади. Но как оказалось, оно только начиналось. Она увидела мужа в полубессознательном состоянии с толстой кислородной трубкой во рту, подключенной к одной из машин. Ночь была неожиданно напряженной, состояние больного резко ухудшилось и стало даже критическим из-за обострения грибковой пневмонии в неоперированном легком. Врачи с горькой уверенностью сообщили ей, что жить мужу осталось не более 24 часов. Грищенко, поразив всех, не сдавался после этого 17 суток. Первые дни он еще реагировал на рассказы жены о сообщениях из дома, от сыновей, родных. Отвечал - глазами, так как во рту постоянно была трубка толщиной в большой палец, сильно его раздражавшая. Чтобы не вызывать болезненного кашля, ему стали давать поддерживающие дозы морфия. В третий уже раз приехал Кэп Парлиер из Аризоны, где он жил с семьей - женой и четырьмя очаровательными детьми. До первой встречи на аэродроме в Сиэтле их знакомство было заочным. Но он уже давно стал близким для семьи Грищенко человеком. Его телексы еще в самом начале долгого пути в Сиэтл - "словно бальзам на душу", по словам Галины Николаевны, - помогали ни при каких обстоятельствах не терять надежду на хороший исход предстоявшего лечения. Его участие в организации лечения было неоценимым. Он договаривался об этом с Госдепартаментом и с руководителями весьма высокого уровня. Он же искал наилучший центр в США по профилю болезни. Он готов был начать сбор необходимых средств в США, если бы это сочли необходимым коллеги в СССР. Практически последние дни за больного "дышала" машина. Это, а также принимаемые им лекарства делали его неузнаваемым - большая голова, опухшие глаза.
И все же, как бы ни складывалось лечение, врачи боролись до конца. Это и Клаудио Анасетти - его первый лечащий врач в Сиэтле, и другие врачи. Это и Джон Хансен - директор клиники по пересадке костного мозга; он приезжал в Москву зимой знакомиться с диагнозом болезни Грищенко, он же и в Сиэтле осуществлял постоянный контроль за ходом лечения. Это и генеральный директор всего огромного комплекса клиник Центра им. Фреда Хатчинсона Роберт Дэй. Он заходил в палату к Анатолию Демьяновичу относительно редко. Но и он приезжал в Москву в самом начале организации лечения. И он же вместе с Хансеном и Парлиером был рядом с Галиной Николаевной в ее горе. Вспоминая пережитое, Галина Николаевна говорила: "Эта история достойна пера. И один американец уже пишет книгу об этом. В борьбе за жизнь Толи участвовали многие и уникальные люди - деятельные, доброжелательные. Даже среди наших я знаю далеко не всех. Рада, что не ошибалась никогда в сердечности и дружбе не только Гургена Карапетяна, но и Володи Семенова, Аркадия Макарова, Эмиля Акопяна. А сколько же таких людей я не знаю. Взять хотя бы отбор доноров. Лишь на заключительной стадии обследовались: в СИТА - четыре человека, в Англии - двое и во Франции - одиннадцать. Отобранная в конце концов женщина-француженка из Безансона, мать многих детей, знала, для кого она отдает свой костный мозг. И это был чистый акт милосердия. Спасибо еще раз всем. Когда Толя, уже обреченный, еще слышал и понимал меня, но не мог ничего сказать сам из-за трубки во рту, я, стремясь облегчить его последние часы, хотя мы и жили всегда в согласии, сказала ему: "Толя, я тебе все прощаю, чтоб ты был спокойным". И увидела, как у него покатилась по щеке слеза. Настал его последний день. Его рука все более и более холодела в моей руке. И я ему закрыла глаза». Прожил Анатолий Демьянович Грищенко 53 года.
В память о советском летчике в Сиэтле был объявлен траур. У всех официальных зданий были приспущены национальные флаги, и была проведена траурная церковная служба в присутствии мэра города. Всемирный фонд безопасности полетов объявил, что Анатолий Грищенко является кандидатом № 1 на почетную международную премию "За героизм", учрежденную этим фондом и присуждаемую в исключительных случаях тем, кто, рискуя собой, спас многие человеческие жизни. В день похорон Анатолия Демьяновича Грищенко, которые состоялись на кладбище в Быкове, где покоятся выдающиеся летчики-испытатели, была оглашена телеграмма президента фонда: «С глубоким сожалением мы узнали, что пилот вертолета Грищенко, совершивший подвиг в Чернобыле, скончался от пневмонии, хотя лечение от рака осуществлялось успешно. Все сотрудники и члены Всемирного фонда безопасности полетов присоединяются к глубокой скорби Вашего народа. Прошу передать наше сочувствие и соболезнование его семье, друзьям и коллегам. На выдвижение его кандидатуры на получение премии "За героизм" это не повлияет. Но, к сожалению, он уже об этом не узнает. Искренне скорблю. Джон Эндерс - президент Всемирного фонда безопасности полетов». Слово прощания с другом произнес и Гурген Рубенович Карапетян. Он сказал: "Сейчас без всякого преувеличения мы должны сказать, что Анатолий Демьянович Грищенко - это человек из легенды. Своей жизнью он защитил и спас жизни многих людей не только у нас в стране, но и за рубежом. Обаятельный, одухотворенный, с неодолимой верой в жизнь, в ее светлые идеалы, спокойный, уравновешенный, уважительный. Таким человеком был Анатолий Демьянович.
Я знал его 35 лет. Мы с ним учились в институте, вместе летали в аэроклубе, вместе были в Чернобыле. Когда его постигло горе, долгом всех его коллег, в том числе и моим долгом стало - пробить ту стену равнодушия, с которой он, к сожалению, столкнулся, попав в беду, у нас в стране, и попытаться использовать шанс для того, чтобы спасти его жизнь, организовав лечение за рубежом. В его судьбе, в организации его лечения принимали участие очень многие: американцы и канадцы, французы, англичане, голландцы, немцы, итальянцы, израильтяне, испанцы. Даже этот простой перечень говорит о том, насколько изменился мир и насколько изменились мы, если, объединившись, стали решать сообща одну задачу - спасения жизни одного человека. Как писала одна из итальянских газет после его смерти, Анатолий Грищенко был чемпионом человечности. Так давайте же будем просто человечными и сохраним о нем добрую память, сохраним и приумножим ту дружбу, которая родилась во время организации его лечения между всеми, кто протянул друг другу руки через многие границы. Это будет самая светлая память ему - Человеку, который отдал жизнь за Человечество". Посмертно Анатолий Грищенко был удостоен многих международных почестей и наград. Одна из них - "За героизм", а годы спустя - звание Героя Российской Федерации.

О БОЛИ, ЗАВИСТИ И... ИТОГЕ ЖИЗНИ

Назарян всегда летал ненасытно. Когда он служил еще в Средней Азии, даже в самую жару, когда многие другие не рвались летать вовсе, ему не хватало 6-7 полетов в день. Тогда еще он спросил себя: "Неужели наступит такой час, когда я не захочу летать". Работая в ЛИИ, в Центре, он выполнял в день иной раз до 10 полетов. И здесь впервые, правда лишь однажды, ощутил он такое нежелание. Дело, конечно, не только в том, что полеты здесь объективно были более напряженными. В конце концов, есть много таких летных испытаний, которые и не были более опасны, чем полеты боевого летчика в части. Но ему довелось выполнять и сложные испытания: доводить самолет до предельных значений скорости, перегрузки, определять характеристики прочности, управляемости, устойчивости на этих режимах. Даже если не говорить об известной опасности этих испытаний, моральной нагрузке, нельзя не видеть, что они создают большое чисто физическое напряжение. Еще известный авиатор С.И.Уточкин говорил о себе, что он очень напряжен в полете и так зажимает ручку управления самолетом, что "из нее вода течет". А ведь достаточно широко известно мнение медиков о том, что чрезмерная стресс-реакция, вызванная экстремальными ситуациями, может играть важную, а нередко и решающую роль в возникновении главных неинфекционных заболеваний, профилактика и лечение которых составляет основную нерешенную проблему современной медицины. В полетах простых и сложных напряжение не покидало Назаряна никогда: "Глаза испытателя никогда не должны быть полуспящими, - говорил он, - они всегда должны смотреть остро и видеть. Всегда, уши настороже, летчик должен слушать. Все - машину, двигатель, воздух. Да, именно воздух. Есть ситуации, при том же штопоре, когда звон и свист воздуха, словно звук косы, слышен сильнее всех других звуков, даже двигателя, и он подсказывает, как и другие звуки, - все ли нормально. Плюс к тому вращения, перегрузки, да еще какие!" И что же удивительного в том, что однажды, впервые после долгого насыщенного рабочего дня ему не захотелось надевать высотный костюм. Но он вспоминает это мгновение так же, как вспоминает дни, когда спрашивал себя, а будет ли когда-нибудь утолена жажда полетов? Нет, жажда осталась, но случилось то, чего всегда страшатся летчики. Накапливалась не только усталость. Стало пошаливать сердце. А главное - проявились необратимые изменения в позвоночнике. Хотя и редко, но совершенно неожиданно и нестерпимо начинала болеть спина.
Нечто подобное (только подобное) случилось на гимнастическом помосте с олимпийской чемпионкой Людмилой Турищевой. Она писала, что перед престижными соревнованиями в Японии на последней домашней тренировке во время исполнения вольных упражнений почувствовала резкую боль в пояснице. "Когда через день мы прилетели в Токио и там на тренировке я попыталась сделать какой-то элемент, боль вонзилась мне в спину. Следующая попытка потренироваться показала, что боль не оставляет меня уже во всех упражнениях. Приговор врача был категоричным: о выступлениях не могло быть и речи. И вообще в течение трех месяцев никаких резких движений и прыжков. Когда впервые пришла в зал, выяснила: откуда-то появился страх - никогда у меня его раньше не было - безотчетный страх, что если я сделаю резкое движение, вернется боль. С таким страхом в гимнастике делать нечего". А каково летчику? Если у него не просто трещина в позвоночнике, сравнительно просто залечиваемая, а тяжелая травма, проявляющая себя не частой, но неожиданной, пронзительной болью. Все было настолько серьезно, что, в конце концов, настал такой день, когда ему запретили летать вовсе.
Давид Ригерт писал о боли: "Раз сознание еще есть - можно побороться и с болью. Организм включает резервы, о которых никто не знает". Ригерт не теоретизировал, он вспоминал, как в детстве обжегся раскаленным железом в кузнице, как стерпел без крика другую жуткую боль, когда колесо телеги случайно наехало на босую ступню стоявшего на песке четырнадцатилетнего мальчишки. Действительно причины включения резервов малоизвестны, хотя есть целое направление в современной спортивной науке - учение о резервных возможностях человека. Но ясно, что резервы эти значительны и сами по себе, и особенно когда перед человеком большая цель. Назарян перебрал все варианты, прежде чем смириться с приговором врачей. Возможно, беда его состояла в том, что, когда он попал в госпиталь, да еще с таким диагнозом, ему, конечно, не могли доверить даже "простые" полеты, не говоря уже о большем. А он максималист, всегда стремящийся быть только первым, кажется, даже после приговора врачей, стремился к тому, чтобы впервые поднять новый самолет. Однако ему не удалось включить те самые резервы организма, о которых мы так мало знаем. Впрочем, главная беда, возможно, состояла в том, что у него не было и резервов. Тем, кто никогда не летал, понять эту потерю сложнее, чем летавшим. Но кто не наслышан, с какой надеждой и сколько летчиков задавали и будут еще задавать врачам один и тот же вопрос: "А я буду летать?". Сколько раз этот вопрос был важнее для летчика, чем что-либо другое, пусть самое дорогое.
Много лет тому назад летчик-испытатель ОКБ Микояна В.А.Нефедов, совершая вынужденную посадку на опытном варианте самолета МиГ-21 с заглохшим двигателем, спасая машину (несмотря на разрешение катапультироваться) с тем, чтобы привезти на землю обнаруженные в полете дефекты, сумел дотянуть до аэродрома. Однако уже над полосой, в двух метрах над ней, проявился еще один, понятый лишь потом дефект. Самолет ударился о землю, перевернулся, и продираясь по бетону, загорелся. Пожар сумели загасить и спасти данные, оказавшиеся неоценимыми для дальнейшей судьбы самолета - одного из лучших истребителей своего времени. Разбитый и обгоревший, Нефедов оставался живым несколько часов, и все это время он задавал врачам один и тот же вопрос: "А я буду летать?".
Из рассказов разных специалистов можно представить, что случилось тогда с Нефедовым. Прекрасно рассчитав заход на посадку, он планировал круто, а выравнивал, как обычно, довольно энергично. При этом из-за большого расхода гидросмеси, давление в системе упало ниже 90 атмосфер. И тогда произошло переключение управления с основной гидравлической системы на аварийную,  электрическую. При этом скорость перекладывания стабилизатора (4°/с - вместо 25°/с при использовании гидравлики) была недостаточной для выравнивания, и он ударился о землю с большой вертикальной скоростью. Нефедов, будучи исключительно требовательным к себе, лежа в больнице, повторял: "Я сам виноват". Об ошибке Нефедова говорят нередко, но Э.В.Елян, к примеру, убежден, что летчик в происшедшем был совершенно невиновен. И можно понять специалистов, защищающих Нефедова.

Летчики-испытатели. Амирьянц Г.А. Часть-14

Е-6В

Угол подхода МиГ-21 к земле без двигателя неизбежно велик из-за низкого аэродинамического качества, равного для машины с выпущенными шасси примерно 3,5. Давление в гидросистеме также неизбежно падает по мере уменьшения высоты и скорости полета (при этом соответственно уменьшаются обороты авторотации двигателя). Наконец, расход гидросистемы при выполнении посадки значительно выше, чем в установившемся полете. Назаряну довелось продолжать испытания, в которых при неясных обстоятельствах погибали его товарищи, предшественники. Каждый раз он оказывался счастливее их. Он оставался живым, и, главное, ему удавалось довести до конца дело своих товарищей. Когда Назарян после очередной медицинской комиссии получил твердый отрицательный ответ врачей на свой вопрос о дальнейшей летной судьбе, он все же был к этому не готов. "До крайности было обидно, - говорил он, - смотреть на свои руки, знать и ощущать их силу, их возможности, их умение точнейшими движениями управлять сложнейшей из современных машин и сознавать, что одолевавшие, временами дикие боли в позвоночнике, не позволят отныне охватить этими руками ручку управления, штурвал, рычаг управления двигателем, чтобы вновь ощутить радость полета и свою нужность".
Боли в спине беспокоили его в последнее время постоянно. Но до поры они были терпимыми. Первый сигнал поступил несколько лет назад. Он летал с Каармой на спарке, и при выполнении сравнительно простой фигуры - переворота на горке, при совершенно умеренной перегрузке его полосанула резкая боль в спине. Он оказался на грани потери сознания. Сказал об этом только Каарме. Хотя и техникам, когда он вылезал из машины, было ясно: что-то с ним неладное. Какое-то время Назарян пытался не придавать этому большого значения, пока не понял, что дело касается не только его лично. Особенно ясно это стало при полетах над морем в условиях особого напряжения. По-видимому, наибольший ущерб состоянию здоровья был нанесен раскачкой с ее экстремальными условиями, однако шло и накопление негативного воздействия ординарных, но достаточно часто повторявшихся и потому в целом также весьма напряженных условий испытательного полета. Врачи госпиталей и комиссий, от которых невозможно было скрыть объективное состояние изношенного позвоночника, не сочли возможным допустить Назаряна к дальнейшей испытательной работе.
Нередки случаи, когда люди, получившие тяжелые травмы, благодаря воле и настойчивости, преодолевая боль и невзгоды, много и продуманно тренируясь, возвращались в строй. Говорилось уже о Толбоеве. Известен, в частности, и среди врачей "феномен Дикуля". В 1962 г. цирковой артист воздушный гимнаст Валентин Дикуль сорвался с трапеции, повредил позвоночник так, что, по общему мнению врачей был обречен на неподвижность. Прошло пять лет, прежде чем он шагнул без костылей. Он не оставил мечту о цирке. Зная, что никакая комиссия не позволит ему вновь быть воздушным гимнастом, он стал готовить себя в силовые жонглеры. Прошло еще несколько лет, и он вновь стал артистом - международного уровня. Более того, он пришел на помощь тысячам попавших в подобную беду, бескорыстно и самоотверженно делясь с каждым, кто к нему обращается, опытом своей, а теперь уже и не только своей борьбы с травмами, болезнями, болями и невзгодами.
Что же Назарян? Конечно, ему такой вопрос задавать бестактно. Во-первых, в авиации он мыслил себя только "воздушным гимнастом", а, во-вторых, "его" комиссия не могла ждать столь долго. Возможно, главное в словах Луи Блерио, сказанных им, согласно молве, С.И.Уточкину: "Вы еще понятия не имеете, молодой человек, какая проклятая профессия - авиатор. Говорят, что люди, работающие на ртутных фабриках, не выдерживают больше трех лет. А я хотел бы видеть пилота, который выдержал бы не три, а один год и не остался бы на всю жизнь калекой. Даже в том невероятном случае, если он за весь год не упадет. В пилоты слабые люди, трусы не идут. Это народ молодой и здоровый, физически сильный, с крепкими нервами, до безумия иногда отважный. А посмотрите на них после пяти-шести митингов, дайте врачу их освидетельствовать и окажется, что девять из десяти разбиты вдребезги". Конечно, сейчас не начало века, и Назарян говорил по этому поводу: "Чем оригинальна наша профессия, так это тем, что сначала появился летчик-испытатель, он воспитал нормальных, обычных летчиков, а из них потом снова стали выбирать наиболее способных летчиков-испытателей. Что же касается опасности. Даже если б не было никаких аварийных ситуаций, сама работа изнуряющая, иной раз опустошающая. Любой летчик очень редко бывает доволен своими полетами. Чем выше класс летчика, тем чаще неудовлетворенность. Это, как у ученых. Чем больше ученый знает, тем больше он осознает, как мало знает. Так и в нашей профессии нет предела совершенствованию. К сожалению, не всегда научный прогноз, предварительные физическое и математическое моделирования могут дать исчерпывающие и правильные ответы на некоторые вопросы. Истину приходится отыскивать в полете. Здесь от летчика зависит очень многое. Для человека страшна не сама тяжелая ситуация, а неизвестность, подстерегающая его в любое, самое неожиданное мгновение. В нашем деле нельзя быть слепым исполнителем, ремесленником, недостаточно простого знания, поэтому неизбежно постоянное напряжение".
В последние годы большим испытанием для Назаряна стали дружеские объятия тех, кто не знал или забывал, какие они приносят ему боли. Как в свое время у Сент-Экзюпери. Однажды Сент-Экзюпери, бодро шагая на встречу с друзьями, забыл при полном затемнении военного времени о дыре в старой мраморной лестнице и упал со всей высоты собственного роста прямо на спину, повредив позвонок. "Сущей китайской пыткой" назвал он после этого свою жизнь на каком-то ее отрезке. "Один врач, - писал он, - очень-очень понятно разъяснял мне причину моих болей и посоветовал заняться гимнастикой. Чтобы окончательно рассеять мои сомнения, он прибавил, что перевидал уйму людей, которые попадали в катастрофы, даже под колеса поезда, и не ломали себе при этом ни единого позвонка. Господи, боже мой, поезд - он такой большой. И тяжелый. И едет быстро. Рядом с ним мои шесть ступенек - детские игрушки". Перевидав многих врачей, Сент-Экзюпери долго еще будет повторять горестно: "Боли в спине все сильнее".
Когда выдающегося альпиниста Р.Месснера, первого в мире покорителя всех 14 восьмитысячников, спросили, зачем ему, человеку, потерявшему в горах двоих братьев, снова и снова подвергать себя предельным напряжениям, то он ответил примерно так: "В экстремальных ситуациях в организме вырабатывается какое-то особое вещество. Оно помогает подавить боль, устранить страх, максимально сконцентрироваться и вместе с тем вызывает чувство вдохновения, удовольствия. И тогда возникает потребность еще и еще раз испытать это состояние". Ученый и альпинист Б.Б.Гиппенрейтер говорил по этому поводу: "Месснер - не специалист в области медицинских знаний. Но в принципе он не так уж далек от истины. Установлено, что при физических, нервно-эмоциональных нагрузках и других сильных воздействиях в некоторых нервных клетках усиливается выработка особых физиологически активных веществ - опиоидных нейропептидов (эндорфинов). Такая реакция служит универсальным механизмом, участвующим в повышении переносимости стресса организма".
С этими же "веществами вообще связано различное восприятие боли - этого сторожевого пса нашего здоровья - разными людьми. Согласно исследованиям американских психологов, эмоциональная оценка боли сильно зависит от свойств личности. Те, кто более склонен к самообману, лучше переносят боль. Дело в том, что иллюзии, притворство перед собой, склонность приукрашивать действительность являются в буквальном смысле "опиумом для народа". Этим личностным свойствам соответствует повышенный уровень тех самых эндорфинов в организме - морфиноподобных веществ, утишающих боль и ответственных за чувство удовольствия. Психологической науке известен опыт различных конкретных людей, способных управлять собой так, чтобы не испытывать, не чувствовать страданий, которые для людей, лишенных такой способности, покажутся невыносимыми. Французские ученые создали даже недавно первый в истории аппарат (агломер), способный измерять степень боли, испытываемой пациентами при тяжелых хронических заболеваниях.
Наверное, не стоило бы столь много говорить о болезненных травмах и о разном восприятии боли разными людьми, если бы не одна несправедливость. На Назаряна в какой-то момент была брошена тень сомнения в его стойкости, готовности побороться за свое место в ряду испытателей и продолжить работу. Сложность подобной жизненной ситуации (и для Назаряна) трудно переоценить. Тем более, сейчас, когда у него бывают дни и ночи, в которые, по его собственному признанию, боль заставляет его лежать пластом. В разговоре об этом Назарян заметил: "Не знаю, надо ли оправдываться перед кем-то. У нас деньги просто так не платят. Это известно. И все же жадность и зависть, о которых не очень принято и не очень приятно говорить, заставляют кого-то терзаться, что у меня и голова цела, и такая пенсия - выше зарплаты иного академика". Однажды, когда разговор об этой жизненной коллизии Назаряна зашел с В.И.Лойчиковым, он заметил: "Люди очень разные. Одни доверчивы, другие подозрительны. Одни добрые, другие - злобные. Не пойму, кто и почему может усомниться в решении строжайшей врачебной комиссии".
Знаменитый испанский матадор Луис Мигель Домингин, друг Хемингуэя и Пикассо, говорил: «Часто журналисты спрашивают: что больше действует в бою - голова, руки, ноги? Больше всего работает слух. Я чутко слежу за тем, как реагирует трибуна". За несколько часов до боя, в котором разъяренным быком был убит товарищ Домингина Манолето, он сказал ему: "Я скоро уйду, Мигель. Я устал от быков. Но послушай, что я тебе хочу сказать. Кому больше всего вреда я принесу своим уходом, так это тебе. Видишь ли, когда я уйду, все, кто сейчас против меня, накинутся на тебя. Мигель, ты унаследуешь моих врагов". К сожалению, зависть отравляет жизнь и таких людей, завидовать которым, кажется, совсем грешно. Впрочем, это давняя общечеловеческая хворь, от которой всегда страдали лучшие из лучших.
Стадами смертных зависть правит;
Посредственность при ней стоит
И тяжкою пятою давит
Младых избранников харит.
Строки эти написаны в начале прошлого века другом юности А.С.Пушкина - В.К.Кюхельбекером.
За некоторыми испытателями издавна ходила слава чрезмерно охочих до денег. Может быть, применительно к кому-то это верно без всяких оговорок. Но все же ясно, что и в этом - и не только у обывателей - могло быть побольше объективности и способности доброжелательно и независтливо соразмерить вознаграждение (далеко не всегда со многими нулями, как у иного современного отечественного предпринимателя) и работу, нередко уникальную во многих отношениях и спасающую многие миллионы. У кого, у кого, а у Гарнаева всегда на первом месте была работа, притом самая трудная. В одном из писем из Египта, где он какое-то время работал, демонстрируя в деле нашу технику по линии "Авиаэкспорта", он жаловался Гудкову: "Разве это наша работа? Так - примитивщина". И все же в том же письме даже Гарнаев, которого заработок волновал меньше, чем многих других летчиков, озабоченно спрашивал: "Не выдумали ли еще чего-нибудь с летными или с медициной?". Ясно, что Гарнаев, спрашивая об оплате, о "летных", беспокоился в первую очередь из-за молодых, из-за тех, у кого в период затишья того времени было мало работы. Кто, как не он, испытавший столько невзгод, понимал, насколько важно для роста профессионального не только совершенствование чисто летное, инженерное, но и всевозможное улучшение быта: жилья, питания, условий отдыха летчиков и их семей. Между прочим, на Западе работодатели считают выгодным платить летчику-испытателю достаточно много, следить за его самочувствием и здоровьем с тем, чтобы максимально возможно продлить его эффективную работу. Летчик-испытатель и писатель М.Л.Галлай заметил, что только в авиации (да еще, пожалуй, в балете) возможно подведение каких-то жизненных итогов человека, когда ему нет еще и сорока лет. Это наблюдение - общее. Но оно целиком и буквально про Назаряна. Настала и его пора подвести итог. И этот итог, прежде всего, подводил он сам. Знаменитый артист сказал как-то: "Моя жизнь - это мое искусство. И если бы я не попал в него, то обязательно работал бы где-нибудь рядом с ним. Расклейщиком афиш, например". Такого рода "расклейщиком афиш" - работником клуба стал в свое время, после войны, молодой, полный сил военный летчик в отставке, готовый работать где угодно, "лишь бы пахло самолетами", жаждавший быть рядом с Летно-исследовательским институтом в любом качестве и в конце концов стартовавший с клубной сцены ЛИИ на его летное поле - будущий знаменитый испытатель Гарнаев - "смелый сокол с душою поэта", как скажет о нем его ученик.
Назарян из тех, для кого жизнь "рядом" неприемлема. Здесь он утвердился как летчик и кем-то иным себя не представлял. Говорят, когда по состоянию здоровья не разрешили летать С.Н. Анохину, он согласился продолжать работать председателем Методического совета, поближе к самолетам. Его давний товарищ Сергей Павлович Королев, узнав об этом, сумел уговорить его начать новую жизнь - набирать и готовить космонавтов. Королев сказал тогда Анохину: "Ты испсихуешься на аэродроме и будешь всем завидовать". Назаряны решили уехать из Жуковского. Валентин Вазгенович переменил несколько земных профессий, более или менее близких к авиации. В конце концов, он связал себя не с летной работой, а с созданием летательных аппаратов.

Картина дня

наверх